Banana Coin был одним из самых колоритных ICO эпохи: не «революция в финансах», не «новый интернет», а бананы. Проект подавался как история о реальном агробизнесе в Лаосе, который русские предприниматели Олег Добровольский и Александр Бычков решили расширить с помощью Ethereum-токена BCO. Сюжет был почти идеален для 2017–2018 годов: экзотика, «реальный актив», экспорт в Китай, дефицитный товар и обещание связать блокчейн не с пустыми словами, а с чем-то осязаемым — с килограммом бананов.
Проект обещал простую и соблазнительную механику. Каждый BCO был привязан к экспортной цене 1 килограмма бананов сорта Lady Finger, выращенных в Лаосе для продажи в Китай. Инвестору объясняли, что это почти не волатильная криптовалюта, а нечто вроде «товарного токена»: купил монету — фактически купил право на будущий банан или денежный эквивалент его экспортной стоимости. В этом и состоял главный маркетинговый трюк Bananacoin: публике продавали не просто токен, а сельхозфьючерс для бедных, только без нормального товарного рынка, без привычной инфраструктуры и без внятной юридической защиты.
Масштаб обещаний тоже был вполне серьёзный. По описанию проекта, деньги нужны были для расширения плантаций в провинции Вьентьян: сначала примерно со 100 до 360 гектаров, а в долгосрочной стратегии — до 1000 гектаров. Команда утверждала, что рассчитывает привлечь около $7,4 млн, а The ASEAN Post пересказывал логику проекта так: Китай испытывает дефицит собственных площадей под бананы, поэтому спрос на лаосский экспорт должен поддерживать цену токена. На бумаге всё выглядело удивительно складно: не мем, а товар; не воздух, а фрукт; не метавселенная, а сельское хозяйство.
ICO шло с 29 ноября 2017 года по 28 февраля 2018 года. Базовая цена токена составляла $0,50, а на пресейле первый миллион токенов предлагался с 50-процентной скидкой. По итогам, как пишет Investopedia, проект рассчитывал продать 14 млн токенов и собрать более $7 млн, но реально разместил около 6,8 млн BCO и привлёк примерно $4,7 млн. Для проекта про бананы это были вовсе не смешные деньги: рынок тогда был готов не просто покупать абстрактные «протоколы», а финансировать даже плантации — если всё это красиво завернуть в ERC-20.
Сила Banana Coin была в том, что история выглядела почти правдоподобно. В отличие от совсем уж анонимных ICO, здесь был понятный физический сюжет: есть земля, есть бананы, есть Китай, есть экспорт, а токен просто помогает быстрее и демократичнее собрать капитал на расширение. Даже отраслевые медиа писали об этом без смеха: Fruitnet называл Bananacoin криптовалютой, чья стоимость привязана к цене килограмма бананов, выращенных на плантации в Лаосе, а CIO уже в 2019 году включал проект в список заметных блокчейн-стартапов Юго-Восточной Азии. Именно поэтому кейс и важен: это был не просто мем, а «серьёзно выглядящая» обёртка вокруг довольно дикой конструкции.
Но как только убираешь яркую упаковку, из конструкции начинает сыпаться солома. Главный вопрос был очевиден с самого начала: как именно инвестор будет реализовывать своё право на «килограмм бананов»? Investopedia позднее отдельно отмечала, что проект обещал обменивать токены либо на товар, либо на денежную компенсацию, но толком не объяснял, как будут устроены выкуп, аудит, контроль поставок и защита держателей. И это действительно ключевая проблема: одно дело — красиво сказать, что токен «обеспечен бананами», и совсем другое — показать прозрачный механизм, по которому инвестор в любой момент может превратить BCO либо в деньги, либо хотя бы в нечто, что юридически похоже на требование к эмитенту.
Ещё хуже стало, когда в марте 2018 года вокруг проекта вспыхнул скандал. Житель Подмосковья обратился в московские органы с требованием возбудить уголовное дело, полагая, что организаторы ICO ввели инвесторов в заблуждение. По версии заявителя, после изучения проекта выяснилось, что у него якобы нет ни заявленной плантации в Лаосе, ни зарегистрированной там компании, ни той команды, которую рисовали на сайте. ForkLog пересказывал претензию, что использованная в маркетинге плантация принадлежала лаосской компании Russian Agriculture Development Co, где Олег Добровольский был лишь миноритарным акционером, а сама компания, по оговорке на сайте, не являлась организатором токенсейла и не несла обязательств перед покупателями токенов. Это уже не просто рискованный стартап, а очень неприятная трещина в самой фабуле проекта.
Даже если оставить в стороне уголовные претензии и спорить только о бизнес-модели, Banana Coin всё равно выглядит как классический продукт ICO-лихорадки. Людям продавали мысль, что бананы в Лаосе плюс дефицит в Китае плюс токен на Ethereum автоматически дают инвестиционный инструмент нового типа. Но банан — это скоропортящийся товар с аграрными рисками, болезнями растений, погодой, логистикой, землёй, посредниками и трансграничной торговлей. Блокчейн тут ничего принципиально не улучшал. Он просто позволял быстро собрать деньги с глобальной аудитории под историю, которую гораздо труднее было бы продать в обычном правовом поле.
Финал у проекта соответствующий. Investopedia пишет, что Bananacoin фактически закончился в 2018 году, сайт проекта ушёл в офлайн, а сама монета больше не торгуется как полноценный живой актив. Это хорошо согласуется и с цифровыми следами проекта: официальный Medium Bananacoin показывает последнюю публикацию 6 декабря 2018 года, а GitHub-организация banana-coin указывает, что её единственный публичный репозиторий website был обновлён 9 декабря 2018 года. Иными словами, к концу 2018-го вся эта история уже выглядела не как развивающийся агроблокчейн, а как ещё один аккуратно брошенный токенсейл.
Поэтому Banana Coin важен не потому, что это был самый крупный или самый наглый российский ICO-проект. Он важен как почти карикатурно чистый образец эпохи, когда токен можно было прилепить к чему угодно — к стримингу, золоту, продуктам, недвижимости, а здесь даже к бананам — и на время заставить рынок делать вид, что перед ним новая финансовая форма. На деле Bananacoin оказался не «мостом между блокчейном и реальной экономикой», а ещё одним сувениром времени, когда красивая история про реальный актив ценилась выше, чем проверяемая структура собственности, прозрачность и права инвестора.
История GoldMint важна именно потому, что это был не самый смешной и не самый кричащий проект. Наоборот: серьёзный фасад, золото вместо мемов, московская ломбарная конкретика вместо абстрактного «будущего интернета», реальные фамилии, реальная бизнес-предыстория, понятный сюжет для инвестора. Но всё это не отменяло главной проблемы ICO-эпохи: токен натягивали на обычный бизнес, как будто одно слово «blockchain» автоматически улучшает ломбарды, залоги и торговлю золотом. В итоге из большой мечты про «золотую цифровую инфраструктуру» остались старые презентации, несколько новостей про Custody Bot и токен, который почти полностью выветрился по цене. Для раздела о провальных российских ICO GoldMint подходит идеально: очень солидно выглядел, очень внятно звучал — и именно поэтому особенно наглядно показывает, что «золото + блокчейн + Москва» тоже не гарантируют успеха.